такт песне девушка. Под ладно сшитой шубкой атласом отделанный сарафан, черные кожаные коты на ногах. Коса во всю спину.
Его не сразу узнали против света. Хор вразнобой умолк.
Федор бегом.
– Слушаю, Степан Петрович.
– Вы продолжайте. Я так, посмотреть.
– Да на что смотреть, Степан Петрович. Глупостями занимаемся.
Красавица в шубке скорее к другим девкам. И все жмутся подальше от барина к прошлогодним снопам у стены.
Постоял несколько секунд.
– Приедешь на закате. Староста пусть тоже.
Снова раскинулись пустые луга.
Эх, жизнь! В прежнем, первом бытии так мечталось сделаться умнее всех, сильнее, знаменитым. Чтобы умолкали, и внезапная тишина, когда входит. Вот сбылось, а он теперь хочет считаться за своего, равного.
Дурное настроение.
Пообедали вдвоем с «физиком» Сережей. Тоже не компания. Еще год назад не отбиться было от его вопросов. А тут отстраненные глаза, бледен, молчит, весь в себе. Влюбился, бедняга, а девушка сохнет по красавцу Григорию.
Прогулялся в парке. Все не кончается и не кончается воскресенье.
Сел на скамью в заросшей плющом беседке возле пруда – почистить бы его, показать ребятам настоящее спортивное плавание. Да где там, не дойдут руки…
Сзади на аллее голос:
– Неужели тебя не мучает? Откуда учитель знает все?
Сжалось все тело. Мучительно захотел стать маленьким, влететь в щелочку, скрыться.
– Он знает, Гриша. Чувствованием проник в природу дольше всякого.
– Не только чувствует – в том-то и дело! Пусть испытание натуры – еще можно понять. Но он-то сразу готов на техническое решение. Видит процесс с такой точностью, что лишь в ходе выскочит. Что зависит от свойств естества, людям еще неизвестных. Мы прежде мнили, будто своим умом постигаем устройство мира. Но то был обман. Он все знал загодя. Потому я и мыслю, что он Бог.
– Не горячись! Ну что ты так зычно, Гриша?
– А ежели Бог, это подло. Богу не место среди людей. Коли у него безграничное знание, на что он с нами, со смертными, соревнует? Когда все наши открытия – подсказка, мы, выходит, куклы.
Ушли.
Выпрямился на скамье, огляделся.
Обваливается высокая башня его трудов. С грохотом, звоном, рассыпаясь в падении на куски, рушится великий план.
Слишком, значит, легко все давалось – быть сильным, умным, щедрым. И за эту легкость всему чужой. Для крестьян небывало добрый, но все равно барин, враг. А воспитанники – вот этот разговор.
Поднялся со скамьи, вдруг шатнуло. Плечом на выходе из беседки задел косяк, так что доска, наполовину оторвавшись, повисла.
И сразу взрыв. С неожиданной злобой схватил, оторвал, кинул на траву. Вцепился в другую, верхнюю, тоже оторвал и бросил. Стал отдирать плющ от деревянной решетки, вывернул ее всю из рамы, ударил об землю, развалил.
Сердце вдруг судорожно забилось в груди. Замер, прислушиваясь. Потом встряхнул головой.
Почему он так вот с беседкой? Перед этим в доме двигатель разрезал, и здесь как прорвалось что-то, давно копившееся. Неужели возненавидел все, созданное за эти годы? Вернее, не сейчас возненавидел, а всегда. Всегда, подспудно. Неужели это так? Что-то делал – хотя бы разбойников, на него напавших, раскидал, связал, а потом развязывал – и гордился этим. Сам внешне гордился, а внутри, в самой глубине, жило ощущение, что все лживо.
Но почему лживо? Разве не он, а кто-то другой за него месяц плыл океаном, не зная, не представляя себе, есть ли земля там, дальше.
А здесь, в восемнадцатом веке, во зло, что ли, употребил силу и проворство?
Может быть, раздвоение началось, когда стал учить детей, взялся выполнять задуманную программу? Но, положа руку на сердце, не было тогда раздвоения! Наоборот, был безоглядно счастлив, и ничего не таилось в самых глубинных слоях сознания, в самых укромных уголках.
Да и с другой стороны, чем же ему было заняться, раз уж сюда попал, – в карты играть, гарем завести, как Смаилов?
Все вопросы, вопросы. И нет ответов.
Рывком поднялся со скамьи, сердце сразу вскачь, и полная обессиленность тела. Руки-ноги ватные – как никогда.
Постоял, утишая стук в груди. Побрел, едва переставляя ноги, к главной, парадной части парка, к фонтану, заброшенному, давно не действующему. На открытом месте солнце уже пекло, желтизной сияли вазоны, статуи нимф. Обветшалым, как на полотнах Борисова-Мусатова, стоял родовой дворец Смаиловых. Однако только снаружи. Стены крепки, и долго ему еще стоять.
Выходит, восемнадцатый век оказался сильнее того запала, той груды знаний, что он, Стван, принес сюда из Мегаполиса. Получается, напрасны шесть лет бессонных ночей, выдуманная им система учебы, вечерние читки, седина в волосах.
Куда же теперь деваться? Опять никому не нужен.
Кольнуло сердце – неожиданное ощущение, какого прежде не испытывал. Дернуло ветром – или ему почудилось? Сдвинулась голубая декоративная елочка у мраморной террасы – или сознание мутится?
Помотал головой, строго глядя на елку. Стала на место.
Прошелся вокруг фонтана.
Эх, очутиться бы сейчас на отмелях кембрия! Одному, загорелому. Без ответственности, без проблем. Чистая глубина неба, в теплой воде радужная медуза поднимает свой парус, перламутром блещут россыпи раковин. Шагал бы и шагал, вольный, к уходящему горизонту…
Звук-удар донесся слева. Приглушенный, как бы из-под земли.
– Неужели?!
Замер, прислушиваясь.
Еще хлестануло ударом. И тут же целая серия их.
– Сделали!
Свежестью обдало лицо и шею. Расправил плечи.
Значит, добились белобрысые мальчики-механики. У него не получалось, сам стал в тупик. А они смогли. Ну, молодцы, золотые руки! Он-то думал, все гуляют по воскресеньям.
Снова серия. Длинная.
Усмехнулся. К черту печаль! Ничего страшного не происходит. Да, кое-кто из ребят сомневается. Но переломный возраст. Первое закономерное разочарование во взрослых, свидетельство собственного возмужания.
Напрасно он так ошеломился в беседке. Просто сам не в форме, да еще праздничный пустой день. Но дело идет, выполняется то, что задумано.
Сразу энергичный, крепкий, гибкий, скорым шагом к левому флигелю, чтобы обогнуть его и с той стороны в подвал, где стрельбище.
И остановился, будто сзади веревкой дернуло.
Но ведь руки-то просятся ломать, жечь.
Необъяснимо! Разум говорит одно, а интуиция наоборот. Зовет уничтожать, что ребята сделали. И требует, чтобы скорее. Не медлить. Как на пожар.
Вдруг снова в сердце. Даже не укол – кинжалом.
Неожиданный ветер дернул кверху, столбом закрутил с аллеи черные прошлогодние листья.
И этот столб идет к нему.
Справа налево понеслись мраморные нимфы, позеленевший купидон в центре фонтана, лестница на террасу. Помчались в быстром вращении. Глянешь на купидона – остановится. Чуть отпустил взглядом – снова понесся. В воздухе вдруг возникло узкое, белой пылью лунного света присыпанное лицо с темными провалами глаз – серебряный человек. Галлюцинация, конечно!
Мир мчался вокруг него все быстрее –
